Неточные совпадения
А другой человек, с длинным лицом, в распахнутой шубе,
стоя на углу Кузнецкого моста
под фонарем, уговаривал собеседника, маленького, но сутулого, в измятой шляпе...
Нынешней зимой, в ненастный вечер, я пробирался через улицу
под аркаду в Пель-Мель, спасаясь от усилившегося дождя;
под фонарем за аркой
стояла, вероятно ожидая добычи и дрожа от холода, бедно одетая женщина. Черты ее показались мне знакомыми, она взглянула на меня, отвернулась и хотела спрятаться, но я успел узнать ее.
Вместе с Нюрой она купила барбарисовых конфет и подсолнухов, и обе
стоят теперь за забором, отделяющим дом от улицы, грызут семечки, скорлупа от которых остается у них на подбородках и на груди, и равнодушно судачат обо всех, кто проходит по улице: о фонарщике, наливающем керосин в уличные
фонари, о городовом с разносной книгой
под мышкой, об экономке из чужого заведения, перебегающей через дорогу в мелочную лавочку…
Вот
под полотняным навесом, ярко освещенный висячим
фонарем,
стоит чернобородый, черноглазый, румяный, белозубый торговец около яблочного ларя.
У театрального подъезда горели два
фонаря. Как рыцарь, вооруженный с головы до ног, сидел жандарм на лошади, употребляя все свои умственные способности на то, чтоб лошадь
под ним не шевелилась и
стояла смирно. Другой жандарм, побрякивая саблей, ходил пеший. Хожалый, в кивере и с палочкой, тоже ходил, перебраниваясь с предводительским форейтором.
Против самых ворот дома, в котором я квартировал,
стоял фонарь. Только что я стал
под ворота, вдруг от самого
фонаря бросилась на меня какая-то странная фигура, так что я даже вскрикнул, какое-то живое существо, испуганное, дрожащее, полусумасшедшее, и с криком уцепилось за мои руки. Ужас охватил меня. Это была Нелли!
Я с удивлением посмотрел на Тюлина, и в моем уме блеснула внезапная и неожиданная догадка: физиономия Тюлина припухла, а
под глазом
стоял фонарь, очевидно новейшего происхождения.
Вытянувшись друг возле друга,
стояли эшелоны.
Под тусклым светом
фонарей на нарах двигались и копошились стриженые головы солдат. В вагонах пели. С разных сторон неслись разные песни, голоса сливались, в воздухе дрожало что-то могучее и широкое.
Холодна, равнодушна лежала Ольга на сыром полу и даже не пошевелилась, не приподняла взоров, когда взошел Федосей;
фонарь с умирающей своей свечою
стоял на лавке, и дрожащий луч, прорываясь сквозь грязные зеленые стекла, увеличивал бледность ее лица; бледные губы казались зеленоватыми; полураспущенная коса бросала зеленоватую тень на круглое, гладкое плечо, которое, освободясь из плена, призывало поцелуй; душегрейка, смятая
под нею, не прикрывала более высокой, роскошной груди; два мягкие шара, белые и хладные как снег, почти совсем обнаженные, не волновались как прежде: взор мужчины беспрепятственно покоился на них, и ни малейшая краска не пробегала ни по шее, ни по ланитам: женщина, только потеряв надежду, может потерять стыд, это непонятное, врожденное чувство, это невольное сознание женщины в неприкосновенности, в святости своих тайных прелестей.
Зажав в кулак золотые часы, наследство от отца-генерала, Погодин
под фонарем разглядывает стрелки: всего только семь часов, и стрелки неподвижны, даже маленькая секундная словно
стоит на месте — заведены ли?
Обширная камера
под низко нависшим потолком… Свет проникает днем сквозь небольшие люки, которые выделяются на темном фоне, точно два ряда светлых пуговиц, все меньше и меньше, теряясь на закругленных боках пароходного корпуса. В середине трюма оставлен проход вроде коридора; чугунные столбы и железная решетка отделяют этот коридор от помещения с нарами для арестантов. В проходе, опершись на ружья,
стоят конвойные часовые. По вечерам тут же печально вытянутою линией тускло горят
фонари.
Достав
фонарь, я пошел осмотреть избу кругом — никаких следов, только один лес глухо шумел
под напором ветра да где-то дико вскрикивал филин; вернувшись в комнату, я нашел Александру Васильевну в передней избе, она
стояла у письменного стола и, обернувшись ко мне, указала рукой на листик почтовой бумаги, на котором было начато письмо.
В сумерках шел я вверх по Остроженской улице. Таяло кругом, качались
под ногами доски через мутные лужи.
Под светлым еще небом черною и тихою казалась мокрая улица; только обращенные к западу стены зданий странно белели, как будто светились каким-то тихим светом.
Фонари еще не горели.
Стояла тишина, какая опускается в сумерках на самый шумный город. Неслышно проехали извозчичьи сани. Как тени, шли прохожие.